Кинбурнское дело

Потемкин знал, что в эту войну, так же как и при Шагин-Гирее, положение может спасти только Суворов, этот норовистый, напористый маленький генерал, с которым надлежало обходиться особенно.

Суворов несколько раз приезжал и у постели светлейшего, который то вставал, то ложился и всё время жаловался на боли, имел с ним длительные совещания. Наконец Суворов стремительно отбыл в Кинбурн.

Кинбурнская коса была ключом к вожделенному полуострову. На карте это рисовалось явственно. Словно ключ в замке, коса Кинбурнская торчала, выдвинутая в сторону турецкого берега, поощряя султана к действиям. Положение казалось султану благоприятнейшим. Очаковская крепость служила опорой эскадре Эски-Гассана, который на своем «Мелике-Бахре» был действительно если не владыкой морей, то, во всяком случае, владыкой лимана.

С другой стороны, нельзя было назвать флотом то, что Мордвинов держал вблизи кинбурнского берега. Это были два судна: фрегат «Битюг» и бот «Скорый».

Капудан-паша Эски-Гассан, старый и опытный моряк, не хотел повторять ошибок, сделанных его предшественником. Он помнил 177б год, когда турецкий флот был так позорно изгнан из Ахтиарской бухты. Он считал, что эскадре его незачем приближаться к портам Крыма, и держался северо-западных берегов. Задача его состояла в том, чтобы овладеть Кинбурном.

Потемкин назначил Суворова ведать линией от устьев Буга до Перекопа. В сфере его действий был лиман. От него зависел исход войны.

Впереди было опасное дело, и это веселило Суворова. Он принялся изучать лиман, «сондировать броды» и укреплять песчаный берег. Но необходим был значительный флот, а Мордвинов медлил, непростительно тянул. Суворов требовал, чтобы в лиман были посланы хотя бы гребные галеры. Вскоре прибыла флотилия, служившая Екатерине во время путешествия. Суворов спешно оснащал лодки, превращая их в пловучие батареи. Он ждал десанта со дня на день.

30 сентября 1787 года началась бомбардировка. С утра объехав укрепления, Суворов приказал батареям молчать. Что касается турецких пушек, то они не умолкали двое суток. Тем временем турецкие корабли подходили во множестве к берегу. 1 октября начали высаживаться войска. Суворов сказал: «Пусть все вылезут», и продолжал заниматься своими делами, приказав сблизить резервы.

Пять с половиной тысяч войск высадились на Кинбурнской косе. Турки были хорошо вооружены, с иголочки обмундированы. Английские и французские офицеры, распоряжавшиеся десантом, заставили солдат рыть окопы. Еще до полудня поперек всей косы от моря до лимана были сделаны четырнадцать линий ложементов. В этих неглубоких окопах и были устроены брустверы. Русских, считая и гарнизон и войска, было вдвое меньше, чем турок. У берега стояло лишь несколько вооруженных галер и старый корабль. Они составляли всю охрану берега.

Суда, посланные Мордвиновым, при виде столь грандиозных десантных скоплений остались в бездействии, не имея решительных распоряжений морского начальства. Только одна галера «Десна» под командой мичмана Ломбарда самовольно отделилась от прочих и вступила в бой с неприятелем.

Совершив дневной намаз, турки двинулись на приступ. Тогда раздался первый залп крепостных орудий. Кинбурнские пушки были обращены к западу, к турецкой эскадре. С кораблей отвечали. Им вторили орудия из ложементов. Быстрота, с которой небольшие отряды наскакивали на турецкие авангарды, создавала впечатление огромной лавины войск.

Именно в тот момент, как началось дело и заговорили пушки, «Десна» вышла наперерез неприятельскому флоту, направилась к тем турецким кораблям, которые стояли близ крепостных стен, и атаковала их. Мичман Ломбард сделал как раз то, что нужно и важно было Суворову в этот момент для контратаки. «Десна» не только оказалась необходимой и отвлекла семнадцать судов от атакуемой крепости, но бесстрашием своим одна против многих вызвала у неприятеля страх, поколебала его уверенность. В стремительной быстроте и был гений Кинбурнского сражения.

«Вторая линия вступила в бой сквозь первую линию... — вспоминал впоследствии Суворов. — Уже мы осадили половину ложементов — и ослабли. Пальба с обеих сторон была смешана с холодным оружием. Я велел ударить двум легкоконным эскадронам; турки бросились на саблях, оные сломили и нас всех опрокинули, отобрали от нас свои ложементы назад. Я остался в передних рядах. Лошадь моя уведена; я начал уставать, два варвара на своих лошадях — прямо на меня. Сколоты казаками, ни единого человека при себе не имел; мушкатёр Шлиссельбургского полку Новиков возле меня теряет свою голову, я ему вскричал; он пропорол турчину штыком, его товарища застрелил, бросился один на 30 человек. Все побежали, и наши исправились, вступили и пали в бой. Мы побежали на них и одержали несколько ложементов. С их флота они стреляли на нас из 500 пушек бомбами, ядрами и каркасами, а особливо картечами пробивали наши крылья насквозь, полувыстрелом я получил картечу в бок, потерял дух и был от смерти на полногтя. Прострелена моя рука. Я истекал кровью. Есаул Кутейников мне перевязал рану шарфом своим с шеи; я омыл на месте руку в Черном море... Спасибо! Мне лучше, так погоним же всех раненых турок ,в море, да и прочих туда же».

Турки начали расстраивать ряды и отступать, теснясь к берегу. Вкруг Суворова вырастали груды убитых и раненых. То пеший, то конный, он появлялся всюду в минуты большой опасности. Ослабевших он делал героями, превращал отступление в победу и создавал видимость громадной армии там, где был всего лишь маленький отряд. Глядя на этого худенького человека, который оставался в строю, несмотря на три раны, и командовал безошибочно, несмотря на частые, глубокие обмороки, — солдаты не смели падать духом.

После третьей атаки с десантом было покончено.

Наступила ночь — безлунная и холодная. Она позволила нескольким сотням турок, уцелевшим после сражения, сползти к морю и укрыться в его волнах, за бревенчатой эстакадой. Турки ждали лодок. Но лодки не могли подойти к берегу, потому что крепостная артиллерия била по кораблям Эски-Гассана.